Признак сверхэволюции может влечь за собой новое усиление эволютивной способности, после чего начинается новый псевдоцикл. В других случаях сверхэволюционный признак соответствует концу жизни филогенетической ветви. После этого признака появляются признаки филетической старости, ведущие к исчезновению этой ветви.
В процессе эволюции образуется вентральная бороздка, прерывающая эти ребра. Но в ходе дальнейшей эволюции бороздка эта понемногу исчезает, и может получиться впечатление, что раковина проявляет тенденцию вернуться к примитивному типу. Эволюция, следовательно, кажется циклической. Однако бороздка исчезает не совсем, — остается уплощение, которое так или иначе прерывает ребра. Налицо, значит, лишь кажущийся, а не действительный возврат к предковому типу: эволюция не циклична, а псевдоциклична, — заключает Госсан. После эволюционной стадии, характеризующейся присутствием бороздки, совершается сверхэволюция, которая представляется отступлением к прошлому, но это только видимость. Сверхэволюция обнаруживает стремление к приобретению нового признака, напоминающего признак первоначальный. Этим понятием сверхэволюции Госсан считает возможным объяснить многие проблемы, которые до сих пор оставались неясными. Найден ключ к пониманию органической эволюции!
В качестве примера одного из новейших перлов такого рода возьмем совершенно «новую» теорию эволюции, которую возвестил миру некий ученый Тулузского университета Госсан. Этот биолог опубликовал в 1947 г. небольшую статью с большими претензиями под заглавием: «Псевдоциклическая эволюция и понятие о сверхэволюции».
Тут он распоясывается окончательно и пытается даже поглумиться над Дарвином. Ссылаясь на слова Гете о том, что в разных садах плоды падают с деревьев в одно и то же время, Шиндевольф хочет сделать остроумное сравнение: «Приходится, во всяком случае, сказать, что в саду Дарвина плод упал чрезвычайно поздно. В отношении общей эволюционной идеи Дарвина можно считать только эпигоном, который закончил и довел до общего признания то, что другие высказали задолго до него».
Статья Шиндевольфа очень любопытна потому, что она с невероятной обнаженностью показывает враждебнее отношение автора к передовой биологической науке. Он резко подчеркивает материалистический характер учения Дарвина. Теперь, по мнению Шиндевольфа, «безграничный материализм преодолен», а дарвинизм оставлен где-то позади и сохранил значение лишь для истории. Он уверяет, что рассмотренные им трансформисты начала прошлого века стоят гораздо ближе к современной биологии, чем Дарвин.
В советской науке нераздельно господствует материалистическое понимание жизни и ее истории. Однако в отдельных, очень немногих, правда, случаях идеалистические концепции находят сторонников и среди советских палеонтологов. Д. Н. Соболев посвятил ряд работ основным вопросам палеонтологии и истории органического мира. Этот автор более, чем какой-либо другой советский палеонтолог, писал по основным вопросам истории органического мира.
Как, однако, оценивают позицию Нэфа явные противники теории эволюции? Ясно, что «идеалистическая морфология» этого квази-эволюциониста должна была прийтись по вкусу и открытым врагам идеи развития органического мира. Платоническое «неотрицание» эволюции, ставящее эту последнюю в абсурдное и смешное положение, в конце концов не мешает, а помогает неокреационистам делать свое дело, разрушать высшие достижения научной мысли.
Итак, Нэф призывает биологов вернуться к основам «классической морфологии», которую он поиимаот как додарниновскуго морфологию Кювье и единомышленников этого последнего. При сравнении разных видов надо исходить из представления о нормах или типах, т. е. об «идеальных формах», которые якобы «оказались в высшей степени удобными при разрешении практических и теоретических задач естественной систематики». За замену «геккелевской филогенетики» концепцией «идеального типа» говорит, по Нэфу, даже «исторический приоритет» этой концепции.
В этом отношении характерны воззрения нынешнего палеонтолога-декадента А. Нэфа. Он некоторым образом «разочаровался» в филогении, в учении о родственных связях между формами органического мира. Наши сведения о происхождении видов, по мнению Нэфа, чрезвычайно скудны и ничтожны с точки зрения задач систематической морфологии. «Поэтому нам не остается ничего иного, как вернуться к принципиальным основам классической морфологии и прежде всего всюду выяснять «типические сходства» живых существ».
Иногда поневоле прибегая к более или менее искусственным объединениям, имеющим совершенно условное значение, систематики-эволюционисты не находят, однако, более удобным следовать предложению Павлова. И действительно, если бы это предложение было принято к руководству, то систематика невероятно осложнилась бы вследствие одновременного применения двух классификационных систем. От этого эксперимента пришлось бы, конечно, отказаться, и мы могли бы остаться при разбитом корыте — при «морфологической» классификации, старой, основанной на метафизическом понимании органического мира «классической» классификации Кювье, дОрбиньи, Агассица и других креационистов.
Именно эта единственно правильная классификация и нужна биологу в его работе. «Общность происхождения и есть, по словам Дарвина, та скрытая связь, которую бессознательно ищут натуралисты, а вовсе не какой-то неизвестный план творения или выражение общих положений, или простое сближение или разделение предметов сходных более или менее». Ясно, что сохранение «морфологической» классификации, игнорирующей связи между организмами, находится в вопиющем противоречии с четким эволюционистским пониманием естественной классификации, содержащимся в только что приведенном отрывке из «Происхождения видов».
Заметим, что еще Дарвин указал на огромные трудности, которые неизбежно встречает исследователь, изучающий родственные отношения между формами. Мы знаем, что число более или менее точно установленных филогенетических ветвей пока во всяком случае невелико. Точность любых филогенетических построений относительна: по мере того как накопляются знания об ископаемых формах, мы всегда будем все ближе подходить к истинным родственным отношениям между организмами.
Палеонтологи-эволюционисты ведут полемику с учеными-антиэволюционистами, пишут статьи и даже книги в защиту эволюции. Газво это не доказательство регресса в теоретической биологии? Вспомним, что еще в 1879 г. американский палеонтолог О. Марш писал: «ныне среди активных работников науки считается потерей времени дискутировать о правильности идеи эволюции». Теперь, через шесть десятков лет, положение в корне изменилось, и такая дискуссия, как мы видим, уже не считается потерей времени.
Вышедшая вскоре после этого небольшая книжка Дьюора, носящая боевое заглавие «Вызов эволюционистам», показывает, что критика, которой подверглись его антиэволюционистские воззрения, нимало не смутила этого ученого. Но, кроме ученых, признающих эволюцию лишь и проделах семейства или в пределах рода, имеются теперь биологи, которые) совершенно отрицают эволюцию и вновь провозглашают неизменяемость видов. Одним из таких реакционеров является Ф. Андерманн, который написал книгу, целиком посвященную опровержению эволюционизма. Теория эволюции, по категорическому утверждению горе-биолога, противоречит фактам и «оскорбляет разум»; виды но изменяемы, они всегда разделены определенными постоянными границами. Изменения могут происходить лишь в пределах вида, один вид никогда по переходит в другой.
Это явление весьма характерно: до сравнительно недавнего времени против эволюции нередко писали люди, не имеющие отношения к науке, а иногда и отдельные «зубры» из ученых, уцелевшие после разгрома креационизма. Теперь же против «всякой эволюции» выступают ученые, даже крупные ученые, в частности палеонтологи, и встает вопрос о защите от этих поползновений не только дарвинизма, но и теории эволюции в широком смысле. В фашистской Германии был организован крестовый поход против передовой биологической мысли. Однако и в других странах некоторые ученые выступают против эволюционной теории.
